05.05. ПАРЩИКОВ
Автор: Сергей Соловьев
Тридцать дней как его нет. Говорят, душа еще здесь, рядом. Кальцием стать после смерти, высохнуть в веточке. Так обронил в юности. И Еременко подхватил: магнием – мне… И читал на прощальном вечере те читать дальше...
|
Книги
 посмотреть корзину
|
"На той территории"
Автор: Ватутина Мария Олеговна
Издательство: Арт Хаус медиа
Год издания: 2010
«Так красиво, глаз не отвесть»
Новизна поэзии Марии Ватутиной в том жизненном материале, который она пресуществляет в материал поэтический. В умении преобразить историю заурядной жизни в жизнь единственную и неповторимую. Назначение поэзии, как и назначение таинства церковного, в том, чтобы возвести нечто обыденное и не знающее своего смысла в степень причастности к истинному и полнокровному, и назначение это ярко явлено в стихах Марии. Особенно ярко потому, что она не только не брезгует, но тяготеет ко всему, что горестно взгляду и больно душе, и стоит, возможно, сказать жестче: ко всему, что ненавистно взгляду, которому не оторваться от своей ненависти, как от любви.
Где же, как не в этой точке, начинать восхождение?
Мать брала меня на дело лет с двенадцати.
Коммунизмом пахло прело ближе к осени.
Мать и дочь идут воровать яблоки. Год примерно 1980-й.
И вся эта заунывная и худо-бедно-противоправная затея вдруг обретает такое сияние:
Как кому на свете выжить — дело личное.
Что кому до смерти помнить — дело тонкое.
Воровала я и яблоко коричное,
И китайку золотую и антоновку.
Семеренко недоспелые зеленые
Мы сбивали с веток каменными, кислыми.
Потому что, если в сахаре томленные,
То не так уже и страшно с коммунистами.
Имена яблок спасают. Русский язык. Только с ним и ради него возможны такие путешествия. Туда, где «человеческий дух в плацкарте убивает любую вошь». Туда, где «и колбасный дух, и чесночный, и самогонный, / запах пота, запах мочи, запах-правда и запах-ложь...»
Мне кажется, что тяга к схождению в такие края — это не только «происхождение», наше общее советское происхождение, когда от парадного подъезда до грязных задворков империи один шаг, к тому же от иного парадного подъезда тошнит сильнее, чем от вонючей подворотни, короче говоря, это не только «наша родина, сынок». Нет. В безголосых и бессловесных краях, в тех краях, где нет языка искусства и где живут многие герои Марии Ватутиной, скапливается несказ анная и несказан ная энергия, скапливается в избыточном количестве, и поэт её чувствует и за ней спускается, чтобы наделить её формой, и форма, песенное духовное начало, которым поэзия жива, придаёт бессловесной и невыраженной энергии высокое содержание. Иными словами, духовное начало черпает свою силу в низкой и мощной энергии и выводит её на свет, преображает, благодаря своей природе.
По стихам Марии Ватутиной можно восстанавливать генеалогию — столько там поименованных родственников и не родственников: баба Мотря, дед Иван, Петр Буряк, Городницкие...
А можно — географические реалии — мелькают вокзалы, населенные пункты, улицы, больницы, реки: Ноев ковчег, Тайнинская, Ярославка, Остроумовка, Яуза, Казанский, Фундуклеевка... Именно так: от Ноева ковчега до Фундуклеевки. Мне бы хотелось сказать о поэтическом мастерстве Марии Ватутиной, о рифме, о продуманных и красивых концовках стихотворений, об удивительных деталях, невзрачных и несуразных, но неожиданно поднимающихся до метафорических высот. Так в «Часах», когда советский майор везёт трофейное добро из Германии в 1947 году, в том числе и часы... такое перечисление:
Две кровати, швейная «Зингер», лодка под парусами,
Автомобиль «Олимпия», мотоцикл БМВ,
Пианино с подсвечниками, кто на нем сыграет?
Стол письменный, шубка с дырочкой в рукаве,
Крохотной дырочкой, о которой никто не знает.
Мне бы хотелось сказать больше, чем позволяют разумные пределы предисловия. Поэтому еще чуть-чуть.
Истоки говора-говорка, столь часто встречающегося в стихах Марии, — в русском фольклоре («Ах вы, девушки, сударушки мои, / Вы не знаете кручинушки моей...»),
в раёшнике (его еще называют «рифмованный фразовик», когда разбивка стиха на строки определяется интонацией и паузами), в современных и по-разному преображенных формах такого рода поэзии: у Пушкина, Некрасова, Хлебникова, Белого, Блока и многих других.
«Всем! Всем! Всем!» — так начинается одно из стихотворений. Сразу вспоминается Маяковский: «— Всем! Всем! Всем это — фронтам, кровью пьяным...»
В книге много стихов, записанных прозой. И не так уж важно, что именно это стихотворение идет «столбиком».
Все равно выглядит как проза. Начало решительное и бесприкословное:
Всем! Всем! Всем!
Девочка наша стала ходить в бассейн!
— Растрясись, толстожопая, растрясись, — разрешила мать.
И давай ее собирать.
У Марии Ватутиной — спародированный Маяковский, потому что следует сообщение отнюдь не историческое. Хотя как сказать... Своеобразная игра в «Дочки-матери» происходит и в других стихах, и оказывается, что это не игра вовсе, а трудная песня человеческой жизни советской поры. Трудная песня о любви-нелюбви, когда «от любви до ненависти...», о не любящей себя любви и ненавидящей себя ненависти, — не формула ли это кишащей и несчастливой семейной жизни, которая обязана быть счастливой, но не умеет? — это эпохальная песня неисторических частностей, из которых состоит жизнь: неуклюжая девочка на глазах сверстниц, уже приловчившихся, впервые в жизни переодевается, дело происходит в бассейне:
Она снимает колготки, не снимая юбки, потом головной убор,
Влезает в купальник по пояс, потом снимает юбку, потом сквозь
рукава
Вытягивает лифчик. Поднимает купальник на грудь, снимает
кофточку. Какова!
Это Гомер: «одиссея» переодевания. Девочка проходит через тот ад, через который проходил каждый: надо преодолеть стыд чистоты (быть может, лучшее, что в тебе есть), надо приспособиться, приноровиться, надо начинать жить. Сам способ записи стихов прозой располагает к детализации, к подробностям, которые несущийся на всех парах стих может и проскочить, к интонациям приземленным, ядовитым, змеящимся:
— Что, поплавала? что угрюмая? что на завтра задали?
что молчишь?
А она, наша девочка, сидит, как мышь.
Смотрит точками, плачет строчками, запятыми молчит.
А потом говорит:
— Вот ты мама, мама, где твои штучки женские, ручки
бархатные...
Проза горизонтальна, стихи вертикальны, проза относится к стихам как земля к дереву. И дерево в своем вертикальном росте пытается словно бы оторваться от матушки-земли. Как подрастающее дитя — от матери. Тем более это так — к счастью, не слишком оригинальная аналогия с землей и деревом становится непригодной, — когда ребенок нелюбим.
Девочка, ты наша девочка, нелюбимая наша девочка, плыви,
плыви.
Не так-то просто плыть, когда не умеешь. Но — во что бы то ни стало — из этой горизонтальной привязанностиприкованности к быту — выстрадаться вверх. И проза, и стихи — духовная история автора. Но в прозе она раскрывается косвенно, через героев, и раскрывается в сюжетных коллизиях, — тогда как в стихах — впрямую, от первого лица, и сюжета, выраженного в столкновении характеров, там, как правило, нет. Мне кажется, автору психологически легче записывать стихи прозой, когда в них есть эти вот упомянутые «прозаические» черты. И они — налицо в стихах Марии Ватутиной. Одно из стихотворений называется «Кино». Игра в «дочки-матери» уже не какая-нибудь безобидная игра с девочками во дворе, но взрослое кино, где у матери подозрение на рак, истерика («Я всех вас ненавижу, — мать твердила, — и проклинаю...»), больница, диагноз (оказывающийся несмертельным), приступ белой горячки и пощечина, которой дочь награждает мать, — этот дубль, как утверждает автор, в «фильм» не вошел, уж слишком страшное получалось кино... Но ведь можно сделать кино из дублей, в него не вошедших. Я хочу сказать, что игра выходит из берегов и в игру, даже и во взрослую (кино), не влезает.
В другом стихотворении — «Два зеркала» — жизнь «девочки нашей» в квартире, соседствующей с бабушкиной, на одной лестничной клетке... Вот именно. В одной квартире корвалол, «пылился пол, крошился хлеб под ноги...», «гипертонический белок», — старение и умирание, одним словом. В другой — безжалостная молодость, «девушка с веслом», любовник, эгоистическое неумение-нежелание понять старость и слезы отвращения к себе... А в эпилоге девушка перейдет в освободившуюся квартиру старухи, оставив выросшим детям свою, «и в том ретроспективном коридоре, где друг пред другом встали зеркала, пока идет,
она умрет от боли, и будет дальше жить, как умерла». Сильные, тяжелые строки.
И тем замечательней вертикальные прорывы, когда, высвободившись из-под напластавания рождений-смертей, из этой вязкой прозы, которую с трудом, вброд, переходил стих, автор вдруг распрямляется для строк столь же безусловных и прекрасных:
Не трави мне душу прошедшим временем
Времени нет вообще
Время плавает черным семенем
В бабушкином борще
Она строгая фартук трогая
Ешь говорит расти
А я маленькая одинокая
Ложку сжала в горсти
Не хочу его это варево
Много мне а она
Над душою стоит как зарево
Ешь говорит до дна
Ешь и учись тоже будешь женщиной
Маленький мой мятеж
Подавляет лихой затрещиной
Не выйдешь пока не съешь
Над борщом наклонюсь для верности
Низко и мне видны
Жировые круги поверхности
Ужасы глубины
От раешника, от земли, от гадкого утенка, от игрушечных, слышанных в молочном детстве присловиц: «Сорока-воровка кашку варила...» — к осознанию своей неигрушечной вины, к покаянию, к «ужасам глубины» и преодолению их в творчестве.
В книге Марии Ватутиной много печали, много откровенно страшных событий в больницах и палатах, много «одиночества вдвоём» и в одиночку, много этой «девочки нашей», которой сказано было: «плыви, плыви». И вот она сидит на берегу, и вдруг — вы знаете, как это бывает — солнце выглядывает из-за облака и картина преображается:
Мне припомнилась тут картинка.
Был пикник на краю села.
А беременная Маринка
К тому берегу поплыла.
Вот плывет она кверху пузом,
Держит руки за головой,
Как баржа c контрабандным грузом,
Обманувшая наш конвой.
Я, бездетная, злюсь на кочке.
Муж пытается в воду лезть.
А Маринка плывет и точка.
Так красиво, глаз не отвесть.
Владимир Гандельсман
Июнь 2009 |
|
|
|
создание сайта