05.05. ПАРЩИКОВ
Автор: Сергей Соловьев
Тридцать дней как его нет. Говорят, душа еще здесь, рядом. Кальцием стать после смерти, высохнуть в веточке. Так обронил в юности. И Еременко подхватил: магнием – мне… И читал на прощальном вечере те читать дальше...
|
Периодика
Современная поэзия, № 1 (5), 1 января 2010
возврат в оглавление номера
Волошинский конкурс – 2009. Стихи дипломантов конкурса Антонина Каковиди, Борис Херсонский, Игорь Вишневецкий, Лёша Ефимов, Мария Максимова, Наталья Бельченко, Ольга Сульчинская, Ольга Хохлова
. . .
НОМИНАЦИЯ «ТЫ ДЕРЖИШЬ МИР В ПРОСТЁРТОЙ ДЛАНИ...»
Наталья Бельченко (Киев)
В Мыльном переулке
Ковш упал под Иерусалимом
В Иордан – и Киевом плывет:
По подземным речищам незримым,
Лишь ему известным током вод.
Удалось соприкоснуться силам –
Теплыми губами городов,
Чтоб к тебе знамение доплыло,
Если будешь к этому готов.
По лодыжки в тайных реках стоя,
Губы отпечатав на ковше,
Понимаешь то, о чем с тобою
Говорило прошлое вотще.
А теперь вплотную оказалась,
Потому что устьями близки,
Беспричинно-благостная радость
По глазам читаемой реки.
* * *
Сердце заводится с пол-оборота.
В горле и в городе влажное что-то.
Спелая бренность, опасный проём,
Всё, что к бессмертию тянется ртом.
Вынырнет улица, даль подминая,
Выгнется следом за нею другая,
Тужится в коконе дом-шелкопряд,
В ряд фонари напряжённо горят.
Каждый идущий и каждый стоящий
Свежепечёного яблока слаще.
Площадь похожа на чайный сервиз,
Пар поднимается вверх – присмотрись.
Как хорошо, что мы можем напиться
Чаю, желтеющего, как синица
В чашке, расписанной наискосок,
В жизни, пригревшейся там, где пупок.
Ниже пупка Прорезная зашита,
Кесаря шрам или аппендицита,
Скверик Шевченко, мохнатый ботсад…
Вытащи руку – за нами следят.
Можно не думать о городе этом,
Можно считать одновременным бредом
Всё, что случается с ним и в нём –
Он не предаст, а мы не умрём.
Антонина Каковиди (Москва)
Край света
В Феодосии, районе Карантина, сохранилась крошечная старинная армянская церковь, где стоял молебен Афанасий Никитин, вернувшись из своих хождений.
Плыл по морю белый лебедь,
Плыл по морю, пел о счастье.
Возвращался Афанасий
Из похода за три моря.
Вез из Персии товары,
Вез из Индии подарки,
Вез, лелея, с края света
Тайну сердца дорогую.
Сколько видел Афанасий –
В сказке это не расскажешь;
Видел, как летают рыбы,
Видел, как рыдают люди;
Видел узел рассеченный,
Глаз змеи, улыбку Будды…
Да не семь чудес на свете –
Семь раз семьдесят и боле.
Видел жителей далеких,
О Христе не разумевших –
Желтоскулых, черногубых,
Жнущих сны, огонь едящих,
Шестипалых, псоголовых,
Умирающих от жизни…
Научился понимать он
На семидести наречьях.
Близок берег, шумен город
( И не свой, а – долгожданный),
Брег Тавриды стоязыкой,
Град торговый хитрых греков.
Выходил на пестрый камень
Афанасий, гладил камни.
До Руси еще пол-столько,
А земля почти родная.
В малой церковке армянской
(кто ни есть, а христиане)
Он заказывал молебен.
Пел и плакал и молился,
Славя Господа деянья.
Он молился о спасенных,
Об усопших, о заблудших,
Шестипалых, черногубых,
Умирающих от жизни,
Псоголовых, желтолицых
(кто ни есть, а тоже люди);
Рыбах, кобрах, звездах, буддах
(кто ни есть, а Божьи твари).
Пел от счастья и винился
В тесноте своей сердешной:
- Только край и видел света,
А и то глаза слезятся,
Только край и видел света,
А исполнен невместимо.
Как же там, где свет безмерен!
Как же там, где свет бескраен!
Ольга Сульчинская (Москва)
Дерево Рима
Присмотрись – не видишь?
– присмотрись –
а потом прислушайся:
незримо
воробьями полон кипарис!
Дерево щебечущего Рима.
Под завязку
птицами набит,
как волшебная утроба.
Непонятно, радость или злоба,
Но внутри него – кипит!
Я прошу – а ты пообещай
мне на случай,
если стану птицей,
в этот Рай
попаду – щебечущий, кипучий,
многогласный,
говорливый – Рим! –
многокорневой, ветвистый…
Возвращусь.
Еще поговорим.
Посвистим условным свистом.
Борис Херсонский (Одесса)
Рим
* * *
Этот город дробил христианство каменными зубами.
Телами мучеников, спелёнутыми смолой, освещал аллеи.
Украшал цветами кресты с умирающими рабами.
Глазел, никого ни о чём не жалея.
Перед статуей Императора воскуривал ладан,
ибо Цезарь – Господь. Это единство позднее
назовут симфонией Церкви и Государства. Латан
и перелатан саван истории древнего мира.
Ткань расползается под иглой – новые дыры,
сквозь которые, подмигивая, подглядывает иная
эпоха, клыками переминая
новых рабов, рассыпает по улицам всадников в пёстрых
камзолах. Трудно дышать среди сверкающих острых
клинков, высоких бокалов с отравой.
Среди мертвецов, покрытых бессмертной славой.
Среди сладчайшей музыки, среди пронзительных трелей
лучших сопрано мира, постелей,
пропитанных похотью, колыбелей
с Христомладенцами, царей-звездочётов с Востока.
Жизнь хороша. Когда б не была жестока.
Когда б не шаталась по вечным улицам Рима
нагая, дряблая, без умащений, грима,
необорима, незрима, неповторима.
* * *
Несколько маленьких дощечек,
считающихся фрагментами яслей,
в которых лежал рождённый Спаситель,
заключены в серебряной раке
работы известного ювелира,
жившего в восемнадцатом столетье
от Рождества Того, кто лежал в яслях,
сбитых из этих досок,
или других – никто точно не скажет.
Я не верю в Бога, – говорит поджарый американец
(щёлкает фотокамера, вспышка), – но верю,
что доски те самые, а ковчег – хорошей работы.
Седая строгая дама с короткой стрижкой
кивает ему головою (щёлкает фотокамера, вспышка).
А вот и русская речь. Женщина (раздражённо):
Ты можешь мне вообще объяснить, что здесь происходит?
Он шепчет ей что-то на ухо, он, вероятно, может
всем всё объяснить, а я никому ничего не умею.
Я думаю о роскошной матрёшке веры:
ясли в футляре из серебра,
в яслях – Богомладенец,
в Младенце спасение миру.
В спину нам дышит огромная мраморная скульптура
коленопреклонённого Папы, кажется, Пия Шестого.
К статуе прислонился улыбающийся японец.
Щёлкает фотокамера, вспышка.
* * *
ни на что не надеясь не думал что доживу
стою прислонясь к огромному мраморному льву
смотрю как рабов со скрученными руками ведут ко рву
оттуда слышно рычание голодных зверей
ясно что происходит и пусть лишь бы скорей
дух святый душу под сенью крыла согрей
пусть будут челюсти хищников как жернова
которые плоть естества перемелют в святые слова
хлеба христова друзья приласкайте льва
который меня похоронит в утробе своей
а вам не придётся заботиться лишь бы скорей
пётр позванивая ключами стоит у райских дверей
ешь город подавишься или наполнив нутро
кровью мучеников как водою ведро
вспухнешь к себе подгребая добро
выпятишься куполами все на одно лицо
гремя по тебе прокатится времени колесо
придут враги станут станом возьмут в кольцо
ворвутся а ты не заметишь не различить
врага и друга едина плоть не разлучить
не бог тебя строил не богу тебя учить
* * *
люди торчат из холодной земли
им что аллилуйя что ай-люли
что забор что собор что заезжий двор
что праведник что подлец и вор
глаза мигают дрожит рука
а в остальном ничего пока
в открытых автобусах нас везут
в святые базилики к богу на суд
к латинской мессе гробницам стенам
фрескам мозаикам вместе нам
легче стоять пред бессмертным царём
смотреть на чашу над алтарём
знать что своими грехами ты
тоже вколачивал гвозди в кресты
запястья и плюсны насквозь дробя
а хочется чтобы простили тебя
взяли на облако вознесли
аллилуйя пели и ай-люли
дышали в темечко берегли
* * *
узы апостола теперь святыня и в алтаре
объект поклонения ими земля полна
железные цепи наставившего в добре
западный мир и святости пелена
спадает с глаз то ливень встанет стеной
то свет столбом то ляжет покровом ночь
то кошка трётся о ногу шерстистой спиной
то нищий тянет ладонь просит помочь
то тяжко дышит больной хочется жизнь продлить
но муку не хочется выбрать одно из двух
гость засиделся просит вина подлить
в венецианский бокал видно в аду потух
огонь нечем и некому землю испепелить
отречёшься трижды потом пропоёт петух
оля хохлова (Санкт-Петербург)
[спб]
1.
В эти сны, чёрно-белые, с титрами,
В этот город немой над Невой,
Я впустил Твою музыку тихую
И она говорила со мной.
Повторяла, занозила, мучила –
Не вернуться уже, не вернуть.
И тоска - загрудинная, жгучая –
До светла не давала уснуть.
Мимо парка, кофейни, закусочной,
Без раздумий покинув кровать,
Я бежал, задыхаясь, за музыкой
В безнадёжной попытке – догнать.
Проступали из мрака – полосками,
Отголосками пыльных гравюр –
Узкобёдрые улицы плоские
В обветшалых домах от кутюр.
Лишь под утро – измучен синкопами,
Поражён тишиной ключевой,
Я очнулся – тревожный, растрёпанный,
А вокруг – никого, ничего.
Только сердце, безрадостно тикая,
На последних аккордах сбоит.
И тоска – чёрно-белая, тихая –
Проникает за шторы мои.
2.
... и мой сурок со мною ©
снег рухнул на улицы липкой массой – безжизненной и сырой.
по городу бродит несчастный мастер и бедный его сурок.
прохожие - мимо, машины – мимо, и дыбом – воротники,
в пакетах – золото, ладан, смирна;
дома застыли по стойке смирно,
и всё живое остановилось и смотрит из-под руки:
как снег упал и ушиб колено – израиля и мое.
не плачь. оно заживет до лета. безоблачно заживет.
и станет небо – ясней и выше. и смерть перестанет быть.
и Тот, Которого ты не слышишь,
Который ниже травы и тише –
тот самый, Себя отдающий в пищу - откажется от борьбы.
холодный ветер по подворотням, по комнатам – сквозняки,
но все живые остановились и смотрят из-под руки:
на торжество с колокольным хором, хоругвями вдоль дорог,
на то, как сходят во мрак и холод
из несказанных чертогов горних –
печальный мастер небес господних и бедный его сурок.
НОМИНАЦИЯ «Я САМ – УСТА ТВОИ...»
Игорь Вишневецкий (Москва)
Крымское: первые буквы
(Азбука—Земля)
АЗБУКА этой земли
сло́жена из
дыханья глубокого моря, потухших вулканов,
шелеста буковых и можжевеловых рощ.
Когда я очнусь от всечасного морока зренья,
со слуха спадёт пелена,
я тоже сложусь в пестрокрылую яркую букву,
усиками развернувшись на жаркий восток, –
в БАБОЧКУ БАХЧИСАРАЯ с персидско-арабской
вязью пыльцы,
но с рисунком зубцов, полукружий
крымско-татарским –
в ту, что поверх девяти
плачущих лотосов вырезанного фонтана
пляшет и дальше скользит –
в пыльном ВОЗДУХЕ степи –
через ГОРЫ,
в каких высекали пещеры ГРЕКИ и ГОТЫ,
хвалы вознося Богородице –
под её омофором
звёздного неба
простор высветляется в ДЕНЬ, –
на юго-запад, подальше от зноя,
через отлогие чащи, вослед за сарматским
оленем, сбегающим к яркой воде.
Там ЕВПАТОРИЯ, белая в йодистой сини, –
город, где в детстве купался в рапановых водах,
ездил на пляж на трофейных немецких трамваях,
после часами валялся в просторной гостиной
съёмной квартиры, весь обожжённый до жара
щупальцами слизевидных медуз-корнеротов –
как ненавидел я этих прозрачных существ! –
Как там блестел потолок, изрисованный солнцем!
Бабушка, помню, молчала, лишь байки хозяев
о миновавшей – для них лишь недавно – войне,
вечные байки, какие я слышал всё детство,
про оккупацию, страхи, нелепости, юг –
спать не давали.
Каким теперь эхом
вспомнились мне б среди призраков Киркенетиды,
в южном углу превращаемой в морок державы
байки про наш затянувшийся собственный плен?
ЖИЗНЬ, замкнутая в кокон сна,
исчерченная письменами,
качается, заключена
в молитве, что словами
и мысленно творим
о родине свободной,
и доверяем им,
словам, – что соприродно
не сказа́нным, внутри
крепчающим порывам
на первый свет зари –
им, пламенноречивым
и лёгким; им – из пут
свиваемого праха,
поправшим плен минут,
во весь простор замаха
раскрывшимся в любой
из рощ, что зыблют склоны,
в хвоистый вал – солёной
ударившим волной.
Здесь та ЗЕМЛЯ, грядущему чиста,
где русское преобразилось слово,
где Пушкина оставила тщета
и воспарило зренье Муравьёва
чешуекрылым с мягкого листа
сквозь ветер солнца, как порыв сплошного
сознания, из узкого скита,
столпом огня – опора и основа
тому, что в помутненье охряном
готовится для нового усилья
собою быть, всё взяв и сохранив,
и вот дожди становятся вином,
трепещут гробных кипарисов крылья
и смыслом высветляется прорыв.
Лёша Ефимов
На одном дыхании
Сердце стонет сарабандой,
Стиснул зубы, не дышу,
Крымский воздух контрабандой
Сквозь границу провожу,
Тот, который, словно жало
Ты оставила во мне
Тот, которым ты дышала
В этой сказочной стране,
Ведь таможенникам этим
Объясняй ещё полдня:
Разом воздух весь на свете
Стал отравой для меня.
Без вещей, с вокзала прямо –
Компас бесится в мозгу –
Сквозь московскую рекламу,
Сквозь московскую тоску,
Буйный дервиш в тапках драных,
Стрелкой, бьющейся в часах,
Только камешки в карманах,
Только звёздочки в глазах,
Словно небо в Персеидах,
Но пока ещё не сдох,
Подойти к тебе – и
выдох,
выдох,
выдох,
выдох,
Вдох!
Мария Максимова (Москва)
КРЫМСКИЕ КАНИКУЛЫ
Крым впервые
1
Хрустнула по сердцевине соната львиного сада,
Черные овцы пасутся на склонах в холерном Крыму,
Ночь наполняется горьким дыханьем распада,
Пахнет горчицей, размятой в сентябрьском дыму.
Так и живем в узловатой машине гаданья,
Где ожидание – наихудшая из земных пирамид:
В ней скрипачей обрывающееся бормотанье
И полыханье бензином облитых обид.
Снятся гадалки, сидящие на обгоревших сучьях,
Наваждение музыки, старости, дребезжащие по мостам поезда…
Бег по коридорам под стук метронома беззвучен,
Если флейтой водоворота хрустит под ногами беда.
2
Голова набита трухою, как у тряпичной куклы,
Все, что в ней происходит, дублирование, закопченное стекло новостей,
Сквозь него просвечивают только контуры, очертания черных котурнов,
На которых шатается утро в бряцании рыжих костей.
Так звенит солнце в льдистых наручниках снега.
Так птицы застревают в слухе, лодками выныривая из тишины,
Хорошо бы заснуть в укромной шкатулке прилива,
Уши зеленым воском от свиста стрижей заслонив.
Все, что происходит, – часовой механизм распада,
Синий язык собаки в тибетскую соль опустив,
Небо свергается вьюжистым, диким фанатом,
И закипает бессмыслицы бравый мотив.
Снятся гадалки, сидящие на обгоревших сучьях,
Трясущиеся от усталости руки, дребезжащие по мостам поезда.
Бег по коридорам под стук метронома беззвучен,
Если флейтой водоворота хрустит под ногами беда.
Маяк
Изменчивых предметов волокно
Мгновения удерживает наши,
И пенится прибрежное вино,
И светятся края боспорской чаши.
Чтоб новый золотился колосок
В потрескавшихся лунках поднебесных,
В часах пересыпается песок
И зреет тишина в опарах пресных.
А ночью загорается огонь,
Разбрасывая искры по округе,
Где скачет зодиака черный конь
и циркулем железным чертит дуги.
Во сне перемешав обрывки фраз,
Мечи светящиеся, вспыхнувшие всюду,
Из времени выталкивают нас,
Как пробку из старинного сосуда.
Шторм
Слышишь, в воздухе бьется, пульсирует боли струна,
Облака встрепенулись, взметнулись, как дикие утки,
Диоген освещает прогнившую лодку до дна,
Растревоженный улей гудит верховую побудку…
Не пробоина в сердце, но место для воздуха, вздоха,
Где ознобом кошачьим свернулась больная эпоха,
Где меж тенью и светом, меж молотом и наковальней
Самозваный сверчок зачинает напев повивальный.
Так, грозою застигнутый, ялик летит по оси
Двух разъятых пространств, что внезапно сошлись на распутье,
Чует: мир погружается в тучные пашни свои,
Сам в себе растворяется, воспламеняется, пухнет.
Чур! – застигнутый смерчем – смирительным взглядом чужим –
Меркнет черный монах, опускается в логово-лоно…
Словно снулые рыбы, во льдах допотопных лежим –
Головами к родному, кудрявому, рьяному звону.
Верхняя севастопольская дорога
Воздух долгих печалей глотая над стылой водой,
Вижу: ты уезжаешь навеки из зябкого края.
Мимо стрел кипарисов, влекомый заветной бедой…
Слышно ржанье коней, захлебнувшихся воздухом рая.
Океанский лайнер в ялтинском порту
Махина атлантической акулы –
В утробах дна гнездятся плавники;
Опившихся в притонах Сингапура
Из камышей выносят рыбаки.
Распахнутый прилив – ни старости, ни ада,
Лишь путь сквозной, где Сириус и лед,
Ручной синицей трепыхнулась радость –
Ты извиваешься в руках мечты – и чуешь мед.
Зыбучая волна вспухает и сияет,
В испарине воды искрится блудный свет,
И разрывается в морях Индокитая,
В разломах дна – пифический корсет.
Керченский пролив. Паром
Словно нащупывая нечто незримое, неосязаемое,
Глуше, глуше,
Чем шелест озябших душ, –
Нас накрывает окраина гула людского,
Здесь, на границе пространства белесого, ледяного,
Вьется спирального шума зеркало слюдяное,
Тонкое, как тетрадь,
Кто-то тщится понять…
Галькой рассыпанной берег за волнами тает,
Ястреб кричит, человек о судьбе забывает –
Не доверяйся огню, который над морем летает.
Слитно, слитно пиши, не теряйся в разомкнутых лицах,
Лучше слогом шурши в обгоревших хрустящих страницах,
Легче, легче беги за обещанным ломтиком счастья,
Буквы имени пой, не разламывай слово на части.
И попробуй поэтому, глянув на чайку одну,
Тронув любую из клавиш, посетив любую страну,
Услыхать, как смычок раскаленный разбивает чужую вину.
Знаешь, не зеркало, не зеркало, но окно,
Слитно одно для другого, по нотам сшитое дно,
Ласточка в пламени, говора гул круговой,
Где по складам обещаний качает гонец головой.
Хочешь, душа, научиться речистому слогу,
Пламя Ансельма возьми в дорогую дорогу,
Чтобы вилось пространство из нитей крученых, каленых,
Известью звездной скреплялись времен перегоны.
Словно небо горит – вырывается пламя из штолен,
Лето Господне гудит и качает стволы колоколен.
|
|
|
создание сайта